Разрыв опухоли, перевернувший всё, что знала врач

Каждый врач в какой-то момент становится пациентом. Для большинства врачей тяжёлая болезнь и лечение вызывают глубокую внутреннюю перемену: учат смирению, дают новый взгляд и в конечном счёте заставляют заниматься своей профессией с иным пониманием.

Вот история доктора Rana L. Awdish, рассказанная ею самой:

Я была на седьмом месяце беременности, и это был последний день моей подготовки по специальности. Мы с моей лучшей подругой пошли ужинать, чтобы отметить это. За столом у меня внезапно возникла невыносимая боль в животе, и мне пришлось срочно ехать в больницу. Тогда я ещё не знала, что в моей печени была незлокачественная опухоль и она разорвалась.

Когда я добралась до отделения неотложной помощи, охранник направил меня не в травматологический центр, а в родильное отделение, поскольку я была беременна. В тот момент я знала, что на самом деле мне нужен травматологический центр первого уровня. Но я не стала отстаивать свои интересы. Хотя я работала врачом в этой больнице, я поняла, как быстро можно потерять контроль, оказавшись пациентом. В кризисные моменты вы беспрекословно подчиняетесь тому, что говорят люди, обладающие властью.

В родильном отделении меня встретил врач-ординатор. Но он не знал, как пользоваться ультразвуковым аппаратом. В тот момент я увидела растерянность человека, находящегося внутри медицины, но не умеющего найти в ней своё место.

Он посмотрел на меня и произнёс:

"Честно говоря, я не очень хорошо умею это читать."

"Я умею читать ультразвуковые изображения," сказала я.

Мне пришлось самой сказать, что у моего ребёнка нет сердцебиения.

Ординатор спросил: "Можете показать мне, где вы это видите?"

Тогда я вновь поняла: мы смотрим на пациентов лишь как на возможность чему-то научиться. Мы рассматриваем их переживания под другим углом, чтобы извлечь пользу из их травмы.

С этого момента всё пошло плохо. Меня взяли на экстренную операцию. Уровень гемоглобина был 3. Тромбоцитов было 15. Показатели печёночных ферментов достигали десятков тысяч. У меня развились рефрактерный геморрагический шок и полиорганная недостаточность.

Но эта первая госпитализация оказалась не последней. События той ночи повлекли за собой бесчисленные операции, повторные госпитализации и пребывание в отделении интенсивной терапии. А моё обучение продолжалось.

Я переживала не только физическое восстановление; мне также пришлось заново обдумать всё своё представление о том, что такое медицина.

Я увидела собственными глазами, что мы, врачи, не готовы встречаться со страданием. Легко видеть пациентов на экране компьютера, упорядоченными в виде данных; но пациент, лежащий в постели, — это хаос. Справляться с эмоциями трудно.

Я также поняла, насколько важен язык, которым мы пользуемся. В операционной я услышала слова анестезиолога: "Мы теряем пациентку, она уходит."

Как врач я понимала логику этих слов. Но как пациентка осознала, насколько разрушительно их слышать. Мы, врачи, часто не понимаем, насколько буквально пациенты воспринимают каждое наше слово.

Я написала об этом статью: Never-Words: чего не следует говорить пациентам с тяжёлыми заболеваниями?

Для этого мы поговорили с коллегами и обсудили, как иной язык влияет на пациентов. Например, вместо слов "Больше ничего нельзя сделать" мы можем сказать: "Это лечение не смогло эффективно контролировать рак, но у нас всё ещё есть возможности облегчить ваши симптомы и улучшить качество жизни".

Сейчас значительная часть моей работы посвящена обучению общению, которое не только сострадательно, но и эффективно. Один из главных страхов врачей состоит в том, что, открыв дверь эмоциональным разговорам, они потратят слишком много времени и не успеют выполнить свою работу. Но это совершенно не так.

Если мы не признаём эмоций и не принимаем всерьёз тревогу или страх пациента, он хуже включается в процесс. Люди не могут слушать рациональные мысли, когда переживают сильные эмоции. Но стоит вам просто сказать: «Я могу представить, насколько это может быть страшно», как пациент чувствует, что его понимают, и может более благополучно пройти через этот процесс. Я стараюсь помочь врачам понять, что такое общение на самом деле не является пустой тратой времени.

Существуют научные доказательства того, насколько эффективно эмпатичное общение в уходе за пациентами. Такое общение повышает приверженность лечению, уменьшает необходимость возвращаться в отделение неотложной помощи и улучшает ведение хронических заболеваний.

Этому осознанию я научилась у одного из хирургов, оперировавших меня. Тогда я не замечала собственной тревоги. Я задала ему много технических вопросов: "Какой материал вы используете для восстановления? Сетку или аллотрансплантат? Поскольку я работаю в больнице, как мы сведём к минимуму риск инфекции?"

Он повернулся ко мне и сказал: «Я хочу, чтобы вы сказали мне, чего боитесь больше всего».

Я замолчала, а затем призналась: «Я боюсь выйти после операции с калоприёмником».

Глядя мне в глаза, он сказал: «Не могу передать, насколько я не хочу, чтобы это с вами случилось. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы этого избежать». .

После этого простого вопроса и ответа я поняла, что настоящая задача врачей — нести страхи своих пациентов . Я не знала, что мой страх невозможно победить с помощью данных. До того момента я думала: «Если у меня будут правильные данные, мне станет лучше». Но ничто не могло успокоить меня сильнее, чем то, что хирург признал мой страх и понёс его вместе со мной.

Игнорировать эмоции неразумно

Здравоохранение по своей природе — чрезвычайно эмоциональная сфера. Неразумно игнорировать это и управлять процессом исключительно медицинскими решениями.

Одной из вещей, которые помогали мне выздоравливать, пока я была пациенткой, стала эмпатия окружающих. Во время первой госпитализации рентгенолаборант заметил больничный браслет на моей руке и спросил: «У вас родился ребёнок? Девочка или мальчик?»

В тот момент мне пришлось сказать, что я потеряла ребёнка. Мы с лаборантом плакали и обнимали друг друга. Рядом стоял сотрудник службы транспортировки пациентов и пытался глазами понять происходящее. Увидеть другого человека, встретившегося с реальностью моей жизни, было неописуемым переживанием.

Когда мы возвращались в мою палату, сотрудник службы транспортировки спросил: «Вам предстоят ещё какие-нибудь исследования?» Я подумала, что он спрашивает, чтобы избежать необходимости возить меня. Но позже, когда я спустилась на компьютерную томографию (КТ), он снова был там.

Когда мы пришли в отделение лучевой диагностики, он передал лаборанту бумаги, которые держал в руках, и тихо сказал: «Не спрашивайте её о ребёнке». .

Этот человек понял, что защитить меня — его ответственность. И не только он: на протяжении долгих месяцев моего пребывания в больнице вся команда транспортировки следовала этому правилу. Если меня везли в какое-то отделение, сотрудники заранее предупреждали людей там, чтобы никто не спрашивал меня о ребёнке. Это был один из самых искренних поступков любви, которые я ощущала в жизни.

Роль каждого шире

Кем бы мы ни были в медицинской команде, у нас есть ответственность не оставаться равнодушными к страданию перед нами. У каждого из нас есть цель, выходящая за пределы участка, на котором мы работаем.

Когда 25 лет назад я поступила в медицинскую школу, нас учили не чувствовать эмоций, потому что это затруднит заботу о следующих пациентах. В клинике мы должны были оставаться нейтральными и отстранёнными, иначе эмоции могли затуманить наши клинические суждения. Для этого использовали понятие «aequanimitas» : Клиническая дистанция.

Я в это не верю. На самом деле те, кто нас этому учил, не развили собственные эмоциональные способности, и единственный известный им путь состоял в том, чтобы совсем не касаться эмоций.

Но теперь медицина меняется. Она уже не такая, как прежде. Мы можем преобразовать здравоохранение через собственные ценности и новое осознание.

Доктор Rana L. Awdish — специалист по пульмонологии и интенсивной терапии, директор программы лёгочной гипертензии в Henry Ford Hospital в Детройте и медицинский директор направления Care Experience в Henry Ford Health. Она автор мемуаров «В шоке: мой путь от смерти к выздоровлению и искупительная сила надежды» (In Shock: My Journey from Death to Recovery and the Redemptive Power of Hope).