Учиться умирать — уроки ирландских поминок

Я не хотела верить. Я так ясно помнила, как он завязал нам с братьями и сёстрами глаза и «похитил», удивив целым днём в любимом парке Camp Snoopy.

Наверное, я бы не поверила, если бы не незнакомый трезвый взгляд отца, сказавшего, что это последний шанс попрощаться. Смерть Finn всё ещё казалась выдумкой. Он был любимым дядей семьи: ласковое подмигивание заставляло чувствовать, что тебя замечают; ненависть к авторитетам привела к исключению из всех католических школ города; ум был беспощаден. Даже на собственные похороны он заказал фургон мороженого встречать гостей.

Но в тот день Finn выглядел иначе. Я смотрела, как по очереди подходили братья, сёстры, кузены, тёти и дяди. Свечи вокруг лица отбрасывали мягкий янтарный свет. Наконец пришла моя очередь. Запавшие глаза, впалые щёки, виски, блестящие от нанесённых тётями священных масел. Вместе с отцом я начертила крест над холодными губами и попрощалась. Мне было 12, когда я научилась умирать.

Ирландские поминки — семейный ритуал смерти. Место ухода близких на мгновение становится священным мемориалом, затем сценой рассказчиков. До позднего вечера звучат истории — некоторые правдивые, другие приукрашенные. Затем песни памяти, все наизусть: родители пели их нам, как им их родители. В конце животы болят от глубокого смеха и бабушкиных горячих сырных блюд, а любовь наполняет каждый уголок.

Задолго до медицинской школы здесь я поняла, как выглядит «хорошая смерть». Мы вместе позволяли сложным чувствам — сожалению, боли, облегчению, смеху, благодарности — подниматься на поверхность и кипеть, словно кастрюле картофеля.

В 22 я снова стояла над безжизненным телом. Нервно войдя в стерильную лабораторию, подошла к столу 8 с холодной серой фигурой под холстом на голове. Следующие 3 месяца скальпелем проходила складки кожистой кожи, отделяла фасции от мышц, погружалась в жёлтый жир и разрезала извитые фиолетовые вены. После изнурительного заучивания и экзаменов пришла печально известная тема головы и шеи. Ни Netter, ни занятия не подготовили меня. По инструкции осторожно сняла ткань, открыв квадратную челюсть, тонкие брови и загнутую губу. Впервые за 3 месяца увидела человека.

Преподаватель сказал, что ткань положили из уважения. Но скрывать личность не казалось уважительным. Холст познакомил меня с устаревшим принципом медицины: человечность может отвлекать от «настоящей» работы врача. Я быстро закрыла лицо, как велели.

В 28 я снова стояла над безжизненным телом, но ставки были выше. С новым стетоскопом на шее работала 30-часовую смену в реанимации. Но желудок сводило не от усталости этих 30 часов, а от знания: госпожа A. умрёт.

Она была почти моей ровесницей, но органы выглядели старше. Родилась с болезнью крови, теперь большинство эритроцитов серповидно изменялось и главные органы не перфузировались. Она молода, семья надеялась. Но переливания уже не помогали. Накопленные за годы знания и новейшие препараты и аппараты не меняли единственного пути: госпожа A. умрёт.

Было 02:00, когда я пошла сообщать семье, возможно, худшую новость в жизни. За дверью реанимации методично надела маску и пластиковый халат: они будто скрывали печаль и страх больше, чем защищали от инфекции. Посмотрела на стойки, провода, трубки, иглы и каналы, отделявшие её от меня. Больницы отлично оснащены для вмешательств, но не для эмоциональной и духовной смерти. Я ещё постояла, собираясь с силами встретиться с семьёй.

Думая о её смерти, вижу себя у Finn. Ребёнком любишь легко, не задумываясь. Но годы строгой учёбы, от холодных трупных лабораторий до тяжёлых и пугающих реанимаций, делают легче отказ от любви, закрытие лица умирающего, надевание маски. И всё же в медицине бывают моменты, раскалывающие нашу толстую броню.

Сообщив семье, я удивилась сначала тишине, потом благодарности. В стерильной загромождённой комнате среди немыслимой утраты мы разделили неподвижное священное мгновение.

Хотя дяди не согласятся, не всякое умирание должно быть ирландскими поминками или сопровождаться бабушкиной едой. Но ирландцы правы: совместное проживание смерти помогает оставшимся исцелиться. Свидетельствовать смерть трудно, особенно если работа — «исцелять». Возможно, медицинское сообщество может заново научиться детскому умению быть рядом и найти место для собственного исцеления.

*